June 22nd, 2021

Венеция

В гостях у Жилинского. (Часть 1)

Дмитрий Дмитриевич Жилинский относится к тем художникам, на которых я вырос. Которые с тобой с детства и на всю жизнь. Вот как купил в книжном на улице Горького его альбом в 1988 году, так с тех пор и не расстаюсь с ним. Как-то на примере его творчества особенно убеждаешься, что чем больше ты пишешь самых простых, знакомых, дорогих и близких тебе людей, окружающую тебя повседневную обстановку, тем более убедительным будет созданный тобою мир, тем глубже будет он затягивать. Пожалуй, именно фразой "я хочу там быть", можно и определить мое отношение к картинам Жилинского. Там лучше, теплее, чем порой бывает здесь.
Ему 81 год. Уже не одно десятилетие он является живым классиком. Нестерова и Назаренко, которые уже сами давно классики - его ученицы. А сам он - ученик и родственник Фаворского, внучатый племянник Серова...Одним словом, как-то, показаться на глаза, что ли, приобщиться к традиции - все это было моей давней мечтой. Правда, знающие люди, знакомые знакомых, коллеги учеников говорили про него, что хоть он работает не в манере "сурового стиля", но сам очень суров. Из тех, кто исповедует принцип "За профессию порву". Знакомство и встреча состоялись непредсказуемо. Мой научный руководитель Виктория Ефимовна Лебедева - его давняя хорошая знакомая. На прошлой неделе я поделился с ней своим желанием познакомиться с Жилинским, показать работы и.т.д. На что она и сказала: "А почему нет? Я сейчас позвоню Диме"...
После двух дней созвонов и согласований в четверг в десять утра я набирал номер домофона его мастерской, стоя под дождем у подъезда сталинской многоквартирной постройки на Полежаевской. Первое впечатление, когда он встретил меня на первом этаже - полное отсутствие "осознания собственной выдающейся роли", никакого намека на "котурны", на взгляд на мир "через зеркало". Открытость, приветливость, доброжелательность.


Этот его недавний автопортрет очень похож, но несколько тяжеловесен и монументален, что ли, по сравнению с ним в жизни. Едва переступив порог его мастерской, сразу ощущаешь, что попадаешь в некое силовое поле, даже еще не обратив внимание на холсты, куски оргалита, развешенные и расставленные по стенам. До моего прихода (а было, повторяю, десять утра) он вовсю трудился над натюрмортом. На окне стояли флоксы в горшке, рядом раскрашенные наивные скульптуры старика и старухи из "Сказки о рыбаке и рыбке". За окном - улица Куусинена. В реальности дождливая, а на холсте солнечная. Он, не смотря на возраст, без малейших видимых усилий поднял с дивана огромную плиту ДСП, на которой были разложены краски, и вынес ее в корридор. Достаю свой альбом, предназначенный в подарок. Он говорит: "Я пока полистаю его, а вы походите по мастерской, посмотрите мои работы". Листал он его, наверное, минут 10-15, пока я уже по второму и третьему кругу обходил ту часть его студии, где на мольбертах стояли его последние работы библейского цикла. Ту картину, где дочь Фараона находит в камышах младенца Моисея, я уже видел на недавней выставке в Третьяковке. Теперь он ее дорабатывал, переписывал первый план. Вовсю шла работа над Лотом, покидающем с дочерьми Содом и Гоморру. Рядом с холстом стояли на стульях, прислоненные к спинке картонки с эскизами. А лежащий обнаженный Ной с сыновьями был едва подмалеван. Еще большее впечатление, чем сами холсты, на меня произвели подготовительные этюды и наброски к ним. Настолько живые и свежие, что, казалось, автору нет и тридцати лет. Карандашный рисунок с сына Григория Остера (это Жилинский мне позднее сказал), такой легкий и виртуозный. Если бы мне сказали, что это Иванов или Врубель, я бы поверил. А какой был этюд с дочери того же Остера, для дочери же Лота! Темперой на синем фоне бледное лицо с тонкими красивыми чертами. А на стене висели букеты цветов, пейзажи Крыма, портрет его сына от второго брака, которому сейчас семь лет...
Отложив мой альбом, Жилинский подошел ко мне, и стал рассказывать мне о своих библейских холстах. Примерно так: " Вот видите, я тоже работаю с натуры. Но я стараюсь избегать буквального копирования. Вот здесь я пишу молнии, но они не такие, как в природе, а именно такие, каким и должен быть гнев Господень, как мне кажется. Это хорошо, что вы чувствуете и любите натуру. У вас есть школа. У Глазунова неплохо учат. Я был там..." Тут я напомнил ему этот визит пятнадцатилетней давности, когда в конференц-зале Академии собрался весь президиум бывшей АХ СССР во главе с Церетели. Были Салахов, тогда еще живой Кербель. Все они выступали, расточая похвалы Глазунову. Жилинский тогда сказал:"Это очень хорошо, что Илья Сергеевич создал эту Академию. Это, возможно, лучшее, что он создал". На что Глазунов моментально отреагировал:"Дима, ты мне напоминаешь Микеланджело, который сказал: передайте Челлини, что лучшее, что он создал, это его дети." "Ой, так неудобно тогда получилось"- сказал мне Жилинский, до сих пор помнивший этот эпизод, и снова вернулся к разговору. "А вы иногда впадаете совсем уж в такой натурализм. Особенно в последней обнаженной. До того настоящая грудь у девушки выпирает. А художник может показать красоту и в отвислой груди..." Тут я мысленно заулыбался, потому что вечером предыдущего дня ровно те же слова говорил одной знакомой. "Вот видите эту мою работу?"-показал он на обложку своего каталога с репродукцией этой известной картины.

"Все фигуры здесь тщательно отрисованы с натуры. Но общее решение я даю цельными пятнами. Как в иконе, как в раннем возрождении. Ее не хотели вешать на выставку в Манеж. А когда повесили, она издали держала весь зал.А если бы я сделал, как тогда делали все советские художники, натуралистично, со всеми тенями и рефлексами, все бы пропало. То же самое и с "Гимнастами". Я пришел к ним в спортзал. Никакого решения найти не могу: куча окон, пыль летает. И тут я увидел, красный ковер и их белые костюмы. И сразу понял, что нужно делать. Мне еще тогда Фаворский сказал: Дима, вот теперь ты начал работать с пространством...Я это все вам говорю с тем, что, может быть, вы и для себя найдете в этом отправную точку..."
А дальше начался самый подробный просмотр его работ: от больших холстов до маленьких кусочков оргалита, стоящих на полу. И растянулся он на два часа, вопреки оговоренным тридцати минутам...(Продолжение следует)
Венеция

В гостях у Жилинского. (Часть 2).

См. начало:http://evtushenko75.livejournal.com/15272.html
Пробыл я у Жилинского так долго, возможно, еще и потому, что по мере того, как он мне показывал свои работы, и по ходу разговора, он понимал, что с его творчеством и биографией я знаком достаточно подробно. И разговор можно вести без адаптаций, подразумевая многое "по умолчанию". Из нагромождений картонок и оргалита, которые он доставал, особенно мне понравился вот этот этюд 1945 года, чем-то напоминающий по манере Серова. Может увлечение. А может и гены.


Он сказал, что это его самая ранняя работа маслом. Далее Дмитрий Дмитриевич достал два своих автопортрета примерно тех же лет со словами: "Смотрите, каким красавцем был!" А на меня оттуда смотрел юноша-физкультурник, герой картин Дейнеки.
Так мы и переходили из одной комнаты в другую. Я видел уже давно знакомые, и нигде не публиковавшиеся работы: крымские, испанские пейзажи, портреты матери, жены Нины, детей, букеты, букеты. И возле каждой работы я слушал интересный рассказ. Оказывается, все свои букеты Жилинский писал, как правило, непреднамеренно. Тогда, когда они появлялись в доме. Особенно много их было недавно, во время празднования его восьмидесятилетия.



Эта работа называется "Мама, мне 80". Увидел я ее впервые все на той же выставке в Третьяковке. До того момента мне ни разу не доводилось плакать, стоя перед картиной. Стихи, музыка, кино, спектакль - все это довольно часто вызывает такую реакцию. Это первая и, пока что, последняя картина, перед которой у меня начались рыдания прямо в зале. И каково же было мое изумление, когда я услышал такой рассказ:" Это после юбилея в доме было много цветов. Все уехали за город, а я остался среди них один. Написал букет. Думаю, чего-то не хватает. Решил пририсовать себя в зеркале. Смотрю, а за спиной у меня висит мамин портрет. Так удачно вписался". То есть, это не был готовый замысел. То есть, все гениальное получается спонтанно.
Тут я должен сказать, что, главным образом, как бы в педагогических целях, Жилинский обращал мое внимание на то КАК он решил ту или иную картину. "Вот здесь я увидел, как это оранжевое локально звучит на зеленом, а здесь - вот этот белый силуэт на фоне густого синего неба". Причем периодически он ссылался в качестве примера то на икону, то на Рогира Ван дер Вейдена...А я слушал, но при этом думал про себя, что для меня-то он ценен как раз этим всепронизывающим психологизмом, потрясающим мастерством, которого сегодня в век фотографии не осталось ни у кого. А вовсе не стиллизацией под Джотто или Пьеро делла Франческа. Хотя в тех вещах, где нет нарочитости, а лишь едва заметные ассоциации, это выходит несомненно великолепно. Как в моем любимом "Альтисте" или вот в этой тоже очень любимой работе "Молодая семья".

Здесь в первую очередь "цепляет" трепет взаимоотношений, что-то бережное, сакральное. А потом уже мы можем проследить все влияния и праобразы, начиная от Ван Эйка. Но, почему-то, я уже не впервые замечаю, что художники-шестидесятники ставят себе в заслугу именно стиллистические находки, а не внутреннюю драматургию. Обычно это среди профессионалов принято называть "литературщиной" или, того хуже, "соплями". Что-то подобное было у меня в разговоре с недавно ушедшим скульптором Даниэлем Митлянским. Я обожаю этих его худеньких сутулых мальчиков в шинелях и пилотках, его одноклассников, ушедших на фронт. Лучший памятник, посвященный Великой Отечественной, на мой взгляд. Но он говорил о нем неохотно. Больше о других, более формально решенных вещах.
Так, обойдя всю квартиру-мастерскую, мы сели за стол на диване возле начатого им натюрморта со стариком и старухой. Обычно я никогда не прошу мне что-либо надписать из того, что покупаю я. Только, если сам автор решит сделать подарок. Но в случае с Жилинским я сделал исключение. Я специально привез тот самый, купленный 20 лет назад альбом. Едва Дмитрий Дмитриевич взял его в руки, тут же сказал, что это самый его лучший альбом: и по качеству печати, и по подборке. И даже у него их осталось совсем немного. И еще очень долго, прежде чем надписать его, он рассматривал каждую репродукцию, уносясь в воспоминания. И теперь, когда я пересматриваю его, после того, как он побывал в руках у Жилинского, мгновенно всплывают все рассказанные им истории и факты. Какие женщины позировали ему для "Времен года", что сказала Фурцева про две работы, которые решили отправить на выставку в Японию. На одной из них были изображены два его друга-художника в свитерах. А на другой его жена Нина рисовала полную натурщицу. Про художников Екатерина Алексеевна сказала: Разве советские люди такие худые? А про натурщицу: Разве советские женщины такие толстые? Посмотрите на меня...И сделала перед Жилинским что-то вроде фуэте. Рассказывал он также и о Фаворском, и о Капице, чей парный портрет с женой написал. Я задавал ему вопросы о том или ином художнике. Но его мнения не всегда внутренне разделял. Кстати, Борис Биргер(http://evtushenko75.livejournal.com/1472.html), мне кажется художником очень родственным Жилинскому. Они оба любили писать парные портреты и могли передавать невидимую гармонию, нити духовных связей. Только если Жилинский ориентировался на Раннее Возрождение, то Биргеру эталоном служили Тициан и Рембрандт. То есть, не линия и силуэт пятна, а растворенность образа в свето-воздушной массе. Но именно последнее и не устраивает Жилинского. А когда я сказал ему об их родстве, он добродушно произнес: "Ну может быть, может быть...Нет я уважаю Борю, как сильную принципиальную личность. Он всегда был таким несокрушимым диссидентом. Сахарова написал..." Мне же посоветовал сходить на выставку Мирель Шагинян, дочери Мариэтты. Сказал, что мне многое станет ясно.
Надписал книгу (О, мы с вами тезки!). Сказал несколько напутствий. "Никогда не пишите с фотографий. Лучше без натуры, но по карандашному рисунку. Мне предлагали написать портреты Брежнева и Громыко. Но они отказались позировать, и так ничего и не состоялось. А недавно какой-то депутат, бывший губернатор, захотел свой портрет. Его помощник привез мне фотографии. А сам он со мной даже разговаривать не захотел. Я говорю, пусть попозирует. А помощник: у него нет времени. Я говорю: мне Королева Дании и все Крон-принцы часами позировали. А он: ну, у них есть много времени... Так что, мой вам совет: никогда не делайте работы для чего-то. Главное, чтобы была внутренняя уверенность. А собственное лицо от вас никуда не денется. Вам сколько лет? А выглядите гораздо моложе. Женаты? Ну, вообще-то, уже можно. Пусть жена у вас будет красивая, но чтобы, в первую очередь, ценила и уважала то, чем вы занимаетесь... Вот буду заканчивать этот натюрморт. Дом в окне никак не выходит. Вчера совсем разозлился. Перспектива кривая, и солнце ушло. А ближняя кирпичная стена, вроде бы, темнее?..." Тут уж я совсем "раскрепостился" и добавил:"И холоднее".
Проводил меня до дверей. Тепло попрощался. Мир на улице разительно отличался от светлого и теплого оазиса, созданного Жилинским. Если, помимо мастерства, я и хотел бы у него чему научиться, так это вот этому умению аккумулировать свет и радость. Даже в, казалось бы, печальных работах это присутствует. А потом я сел в метро. Раскрыл подписанный альбом на странице, где была напечатана работа, изображающая скамью в вагоне метро с сидящими пассажирами. Напротив меня была точно такая же скамья. Только год был не 1954, а 2008. И лица были совсем другие. Впрочем, некоторые антропологические рудименты ушедшей эпохи еще оставались.

Живопись


Ashley Longshore    известная американская художница, галерист и предприниматель.
Она владеет  галереей, расположенной на Magazine Street в Новом  Орлеане.
Её искусство  фокусируется на поп-культуру, голливудского гламура и создает произведения,
 которые являются синонимом понятия «коммерческий поп-арт».